чувак овощной

байки

Фёдор не испугался Курёнка, или Красноглазого, как его звали остальные. Федя спас Курёнка от собаки. Собственно, Куренок сам себя спас: торпедой забежал во двор и прыгнул на Федю, а Федя руками его схватил, а Курёнок головку Феде подмышку засунул и замер там.
- Во даёт! – хмыкнул Федя и пошел отдавать Курёнка соседке. Это она кур держала.
- Не мой! Уноси этого беса красноглазого, а лучше собаке отдай, если самому сил пришибить нет, – резко ответила соседка.
- Теть Люд, – пытался было вступить в полемику Федя, но застыл столбиком - такой у соседки взгляд был бешеный.
- Ладно-ладно, – пробормотал он и пошел домой.
Дома Федя увидел, что петушок смотрит на него огромными красными глазами.
Ого! Вон оно как! - хмыкнул Федя. И красноглазый заморыш остался жить у него. Федя назвал его «Куренок».
Несмотря на то, что Курёнок выглядел задохликом, по дому и во дворе он бродил с аристократической равностью всему. Мог противостоять котам и небольшим собакам. От тех, что были больше и зубастей удирал не теряя осанки. Был строптив, упрям, легко потеснил Фединого кота в кормушке и в доме. Требовал симпатий к себе, поэтому регулярно взлетал на Федю и прятал голову у него подмышкой, и тогда они оба замирали в тихом удовольствии.
Друзья и соседи вздрагивали при виде Куренка. Красные глаза, чересчур желтое перо и его самоощущение большого, сильного, и уверенного в себе животного пугало окружающих.
- Зачем ты держишь это чучело? – неприязненно косились близкие и неблизкие знакомые.
Или еще:
– Давай он на улице погуляет, пока мы тут поговорим, – конкретизировали другие.
- Что вы к нему пристали! – не понимал Федя. Но все кривились, пугал он их.
Этот период жизни Федя жил один и переживал, что один. Покинули свет один за другим родители. Жена из-за пустяшной, но страшной ссоры ушла, забрав детей. Друзья куда-то все поразбредались. Федя потихоньку дичал.
Курёнок же умело наполнял дом собой. Шуршал газетами, как когда-то дед, гремел посудой, как мама, стремительно передвигался по дому, роняя вещи, как жена, издавал детские звуки.
Федя радовался звукам и остро переживал, что нет людей, которые их когда-то воспроизводили.
Нашуршавшись, Куренок бежал к Феде прятать голову. Федя раскачивался с птицей на руках и тепло улыбался.
- А ведь у меня сейчас очень доброе лицо, и улыбка теплая, и говорить я могу о чем угодно, а увидеть все это некому, – тосковал вслух Федя.
Во второй половине дня Федя вздрогнул – в доме завелись люди. Во дворе стали слышны резкие голоса детей, зашумела жена в соседней комнате, она снова стремительно передвигалась по дому с телефонной трубкой.
- Бред – замер Федор, но потом одним рывком вскочил и ринулся к источнику звуков. Это была жена.
- Здрасите – заикаясь начал беседу Федя.
- Угу – жена кивнула ему и, не прекращая говорить в трубку, удалилась.
Дети тоже приняли его, как будто они и не расставались. Федя бегал, как чумной, от удивления и напряжения, а за ним, носился Куренок с писком и клекотом. Федя пытался ластиться к пришельцам, которые улыбались, принимали ласки, но сами держались отчужденно, отодвигаясь при его приближении.
- Странное дело, – постоянно повторял себе Федя, продолжая тревожится, но не радоваться.
- Что, это всё? Ты больше не сердишься? - спрашивал он жену. Она отвечала ему что-то правильное, кивала головой, улыбалась. Но он сразу забывал их ответы.
- С ума сойти! Я болен! – крикнул он на весь дом.
Никто не отреагировал.
- Ха-ха-ха! Ху-хы-ху! – сумасшествовал он.
Но реакции не было. Чудесным образом возникшая родня не реагировала на его вопли и прыжки. Она мерцала, улыбалась ему невдалеке и жила, не имеющей к нему отношения жизнью.
День или два спустя он сидел в кабинете, о работе речи уже не было. Куренок расклевывал щепочки на полу (Федя натаскал дров, хотел спалить дом, от ужаса и сбежать, но не успел, задумался), а в соседних комнатах шумели друзья, подруги, блистала жена. Федя пребывал в недоумении. Все, кто был с ним раньше и кого он любил, наполняли дом, но общения не получалось. Казалось, их всех закрывает от него радужная оболочка. Сидят за столом, сияют, а Федя сбоку темнеется и сам это понимает, что он здесь неуместен. А главное, они постоянно у него дома толкутся.
- Как-то не так хорошо всё складывается, – шептал Федя – Совсем все нехорошо складывается!
Куренок полностью разделял его мнение. Он так же, как и Федя, все больше проводил время в кабинете. Даже гадил здесь же, под Федины вздохи. С улицы Куренка вытеснили дети, из кухни жена, по комнатам бродить тоже было небезопасно, потому что людно.
- Что, дорогой? – улыбалась из своего радужного кокона жена.
- Всё совсем не так хорошо складывается, – бурчал и бродил среди них всех Федя.
- Так держать! – неслось ему в след.
- От вы мудаки! – рычал он на них.
- Молодец! Мужик! – улыбались они.
Федя пытался с ними подраться, но они быстренько скрутили его и вытолкнули на улицу. Куренок удалился из дому сам. В форточку вылетел.
- Ты что-то понимаешь? - спросил его Федя.
- Чертовня у тебя в доме завелась, – скалилась соседка – птичку надобно пришибить, демона пернатого, а нет, ходи с ним по улицам в обнимку и целуйся с ним под фонарями с проклятым! – куражилась она.
- От ты дурра! Ведьма! Твоя же птица, зачем не признаешься – зашипел он ей в ответ.
Тетя Люда отпрыгнула и молча удалилась в дом.
- Птицу надо покормить, – вспомнил Федя и зашел в дом на дрожащих ногах. В доме было уютно, тепло, шла хорошая, знакомая, но постоянно убегающая от него жизнь.
- Куренок, цып-цып? – зайдя в мастерскую, позвал Федя.
Тот выбрался из-под коробок с заготовками и ринулся к Феде подмышку.
- Странная жизнь получается, – гладил птицу и раскачивался Федя.
Эххх, домой к маме-папе, иииии, все так просто было, а я не понимал, – сходил вслух с ума Федя.
Оглянулся на взгляд петушка. Тот смотрел, не мигая, на Федю.
- Не-не-не, куриный черт, только не они! – дотумкал Федя.
Из соседней комнаты раздалось характерное покашливание отца, и голос матери, которая о чем-то рассуждала с папой и детьми одновременно.
Спина Федора покрылась липким потом.
- А вот это уже перебор, – прохрипел он.
В голове барахтались две меркантильные мысли: что скажут соседи и как их хоронить по второму разу, как умрут.
- Давай все назад! - гавкнул Федя. - Я тебя ни о чем не просил, ты их сам сюда привел! Тебе как? Уютно? Ты вон из комнаты выйти боишься! Давай, как раньше. Птица металась по комнате от криков.
- Федор, на кого ругаешься? – пропела из соседней комнаты мать.
- Щас выйду! – рявкнул он, понимая, что точно не выйдет.
- Красноглазый, давай так. Ты обратно…. того… моих родителей, а я разгоняю живых, жену, корешей.
Но птица квохтала и носилась по комнате.
- Господи! От всего этого я с ума сойду! – носился вслед за ней Федор.
– А если я тебя сейчас кокну, все исчезнет? – спрашивал он петушка.
А если нет, и все навсегда? – ответил он за него.
- Что в окна прыгаешь? Бежать, дурак, хочешь? – спросил его опять.
- Хочу, – ответил он за него и за себя.
Федя открыл окно и вывалился оттуда. Сначала вылетел Федя, потом Куренок. Куренок бежал по старинке в кусты, туда же было укатился и Федя, да потом вспомнил, что он человек и спрятался за сарай. 15 минут он топтался и раскачивался, потом решился и пополз к окну дома. Внутри от компании шел ровный гул, из которого периодически вскрикивали дети.
- Может они инопланетяне. Просканировали мозг, поймали мои вспоминания и теперь пытаются меня ими свести с ума, – размышлял Федя – а может на тетю Люду инквизицию наслать? – уныло веселил себя он.
- А ведь надо убираться отседова, – очень спокойно сказал он себе.
- А ты домой иди! Твоя работа! – крикнул Федя птице, и, не оглядываясь, пошел вперед.
Ночь он провел у старого друга. Тот обрадовался, хорошо выпили, поговорили. Он не светился радужным, был внимательным, нормальным человеком.
- Хорошо, значит, у себя друзья нормальные, значит, и жена с детьми скорее всего такие же будут.
Позвонил жене, услышал, что «она конечно же дома, и дети тоже, и спасибо, что заботливый такой..». Монолог жены был оскорбительный и сварливый.
- Дома она значит, – удовлетворенно себе ответил он – у себя.
- Главное, теперь другую ее из моего дома выжить. А с родителями что делать? – носилось в Фединой голове.
Пока он маялся от мыслей, из ниоткуда вывернулся Куренок и прыгнул на руки.
- Дуралей, шею же сверну, за эти вещи – нежно обратился Федя к Куренку.
- Ладно, давай пойдем, все рассмотрим и будем решать эту ситуацию вместе. Прости, что я тебя так гонял вчера. А как это все по-другому переварить? – разговорился с птицей Федор.
Несколько кругов он вокруг дома совершил, пока собрался в дом зайти. Любимый дом. Рывком открыл дверь. Наружу вылетел испуганный кот, в дом, по-совиному ухнув, вперёд хозяина влетел Куренок, а после него забегал по комнатам Федя.
Совершенно пустым оказался дом, вещи по углам валялись, немытая посуда была. Привычный домашний бардак. Но было пусто совершенно.
- Твоя работа, злодей? – улыбнулся Куренку Федя.
- Или моя? – оглядывался на пустые углы он. Ишь, получается, мы о них ночь с птицей не подумали, и они все исчезли.
Федя бросился на кровать и проспал до вечера. Вечером он услышал, как на кухне зашуршало газетами.
- Как дедушка, когда-то – понеслось и взорвалось в Фединой голове. Федя чуть ли не ползком пробрался на кухню и увидел Куренка, который топтался по бумаге.
- Пронесло. Только дедушки, царствие ему небесное, здесь не хватало, – вздохнул Федя. Потом ловко подхватил птицу и вынес в сарай.
- Всё Красноглазый черт, с этого дня в доме ты не спишь и не гуляешь!
В сарае колдуй!
Птица, тяжело вздохнув, вылетела из сарая, и с попутным ветром унеслась в сиреневое небо.
- Что? Разобрался я в тебе, дуралей! – крикнул Федя ему вслед.
- Ага! Щепочки собирай, прилечу, расклюю, – принеслось сверху.
чувак овощной

байки

Рейд



- Дальше будет еще сложнее, - слизывая капли крови с исколотых пальцев, который раз бормотал проводник.
В любом другом походе он бы от счастья верещал, что его проводником назначили.
Лидером и проводником всегда был Тархан. Их отец, брат, друг и бог приключений. В этой экспедиции проводником Дуня оказался, потому что местный. А главный был и есть Тархан.
- Дуня, не усугубляй, – улыбнулся Тархан.
У Проводника было прекрасная аристократическая фамилия Дунчевский, но собратья ее использовали по-своему.
В походы с Тарханом Дуня начал ходить, еще учась на подготовительном отделении в институте. Тот тогда уже был аж на пятом курсе. Теперь пятый у Дунчевского, а Тархан защитился месяц как, вот и решил себя порадовать - вспомнил, как Дуня сдуру ему рассказал еще тогда, в первые встречи, о затерянной партизанской поляне в заповедном лесу. Тархан тогда еще подумал: а не сходить ли в пешеходку. Но когда Дуня поделился этой идеей с родней, они ему накрепко запретили и думать про этот поход. А еще сказали на всякий случай, чтобы он к лесной реке Притворке не подходил, а за ней как раз самая чащоба начиналась, что поляну от людей скрывала.
Дуня знал, что места там глухие, что в войну его родня там пряталась от немцев. Бабушка с дедушкой ушли с двумя сыновьями и дочкой в этот отряд. Во время облавы дедушка и два сына с отрядом пошли в бой, оставив стариков, женщин, детей.
Небольшую, слабо вооруженную группу легко разметало по всему лесу. Карательный отряд при поддержке артиллерии двинулся в глубь чащи и там исчез, исчезла и партизанская поляна. В войну своих искать времени не было, оставшиеся из отряда ушли с наступающей советской армией. После войны близких пытались искать. Папин старший брат, дядя Казимир, пробовал искать. Вернулся ни с чем. Дуня помнил только, что дядя много курил, а по вечерам грелся в бане. Дуня с родителями тут тоже бродил, вроде и по грибы, ягоды, но и не только.

Дуня сдался не сразу, помня обещанное папе с мамой, но Тархан повернул дело так, что Дуне самому это больше всех надо.
- Там же бабушка твоя осталась и сестра отца малолетняя, и дальних родичей полно, тебе самому должно быть больше меня интересно. Твой дядя не дошел, а мы бывалой группой с подготовкой дойдем.
И Дуне сразу стало все очень интересно. Он разработал маршрут так, чтобы родные и соседи не узнали об их приезде. С Дуней было еще восемь, не новички. Пять лет походов с Тарханом. Группа Тархана одна из самых сильных в Минске. Было пару человек, кандидатуры которых Дуня забраковал, и Тархан с ним согласился. Дуне было очень приятно - сам Тархан обсуждает с ним поход, соглашается с ним, идет вторым номером…
В сумерках группа десантировалась на дачном полустанке и при полной луне прошагала 25 км. Ночевали у Притворки в чудесном месте под открытым небом.
Огромные деревья в тумане, лента черной воды, которая обтекала отражение луны.
«Тебога, тебога, тебога…», - Дуня проснулся от звука, идущего с реки. Этот звук-бульканье раздавалось то внизу по реке, то совсем рядом с их лагерем.
- Что это за птица? – спросил Хвост.
- Не знаю, да и птица ли, – ответил Дуня.
- Тоже мне абориген, – скривился Хвост.
- Готовы? Пошли, – скомандовал Тархан.
- Пошли, – насупился Дуня.

Дуня чувствовал себя героем до тех пор, пока они не перешли Притворку и перед ними не сомкнулись первые ряды кустов.
Жглись кусты малины, можжевельник, лещина, орешник стоял стеной, впивалась акация. Их пилили, рубили, жгли, они царапались, кололись и ломались о головы участников экспедиции.
- Откуда это все здесь? – кряхтел Генка, рубя мачете за себя и за невесту свою Инку.
- Может, партизаны и насадили, – пробурчал Тархан. – В пуще была целая партизанская страна, немцам сюда так и не удалось прорваться. А те, кто смог пройти, не вернулся.
- Мой отец молодым здесь гулял. Говорил, каски, ремни, ящики с оружием тут запросто валялись, и все целехоньки. А людских скелетов не было, – вспомнил Дуня.
- Тут добра было! – поддержал его Тархан. – Все окрестные деревни с этого жили, на немецких танковых движках до сих пор землю пашут. Это вам не Севастополь и не Вяземский котел, тут все целенькое. Если найдем, если постараемся, то в накладе точно не будем. Так что веди нас Дуня, – пророкотал он.
Дуне поражался осведомленности Тархана.
- Так может, ну его, чего мы напрямик ломимся, если уже все собрано? – задыхаясь, спросил Ваня-Крот.
- Не-не, туда, в эти заросли, народ ходить не решался, страшно им было. Дикие фантазии. Партизанский стан там, - махнул рукой с топором Тархан.
- Чего ж они так? – стонала исцарапанная Инка.
- Это были партизаны поневоле. Сюда бежали те, кого от одного вида крови тошнило! Их и наши, и немцы не любили. Они и не трогали никого, но и подчиняться, сотрудничать с кем-либо отказывались. Никто к ним подступиться не мог. Кого хотели, того пускали. Укрывали всех, кому нужна была защита: партизан, евреев, дезертиров красной и немецких армий. Отсюда выдачи не было, – вклинился Дуня.
- На них бросили 13-й белорусский полицейский батальон при СД и части егерской немецкой дивизии. Никто не вернулся. Все они там, в ловушке, – продолжал проявлять осведомленность Тархан.
- А про ловушки надо бы было подробнее узнать, – раздался голос Геббельса (его Санькой звали, но он специализировался по трофейному оружию).
- Пытался, – парировал Тархан. Да и много кто пытался свидетелей найти, только нет их.
- Проводник, а проводник. Куда все пропали?
- Почему пропали? Когда немцев победили, видимо, ушли тихонечко кто куда, – размеренно рубя орешник, говорил Дуня.
– А про ловушки не волнуйтесь, – улыбнулся Тархан. У нас миноискатели, аппаратурку кое-какую прихватил, разберемся с ними.
- Какие-то кусты неправильные, у меня от их царапин кожа вспухает, – сказал Виталик.
- И у меня, и у меня, надо же, я думал только у меня, – раздалось по кустам.
- А на меня еж напал, – пожаловался Генка.
- А на меня белка, – добавил Тархан.
- Все! - прервал он разговоры. - Еще немного, и нас эти кусты на части порвут. Доставай огнеметы…
- Погодите! – взмолился Дуня. – Мы проходим же.
- Это ты проходишь, а нам трудно приходится, – ныла Инка.
Так и было, Дуню лес, хоть и не сразу, но пропускал.
- Внучек к бабушке идет – хихикнул Генка.
Дуня мрачно посмотрел на того.
- Бросьте тут…Так, Дуня, дуй первый, раз ты у нас такой. Мужики потом, девки после, я замыкающий, – распорядился Тархан.
Дуня провалился в тупую задумчивость и раздвигал тесно стоящую растительность плечом, и под давлением плеча растительность расходилась.
Перед глазами Дуни в зарослях была дыра, за спиной Тархана джунгли снова смыкались стеной. Их кололо все, что росло и кусало все, что подползало. Но они шли.
На полных парах они вылетели на открытое пространство. Всей гурьбой повалились на землю и слышали только громкое свое дыхание и далекий вопль: Тебога, тебога, тебога…
- Ишь, целый день голосит, невозможно уже…– застонал кто-то из друзей.
- Еще немного, и мы на месте, – сказал Дуня. Перевернулся, пыхтя, на живот, встал на четвереньки и выпрямился.
Огромная поляна, вокруг дубы и сосны, за соснами малинник, землянки и даже две избы. И до всего этого рукой подать.
- Тут валимся, – просопел Тархан. – Завтра наводим переправу и лагерь взят.
Дуня вздрогнул.
- А может, айда домой. Пусть все так и останется, – умолял Дуня.
- Отличная шутка, – похвалил его Генка.
Темнело. Горел костер, следопыты так были счастливы, что выбрались из лабиринта кустов, что не чувствовали усталости. Обработав покусанные и поцарапанные места, они прыгали у костра, бегали по поляне и с восторгом рассматривали полевую кухню, нетронутые накрепко закрытые землянки.
Сегодня уже поздно,- сказал Тархан, а вот с утра нас ожидает счастье - пойдем по землянкам.
- А уж таааам! – орал он. – Все целехонькое, нетронутое, наше.
- А теперь давайте выпьем! - провозгласил вдохновленный Генка. – За нашего руководителя, за Тархана, и пусть с нами воевали деревья и кусты, пусть белки в нас бросали орехи, а ежи кусали за ноги. Кстати, вы когда-нибудь видели, чтобы мелкое зверье само на тебя бросалось….
- Не отвлекайся, – строго сказала Инка.
- Ой! Точно! – вспомнил Гена. – Так вот, выпьем за нашего бессменного руководителя, за Тархана, за то, что он подарил нам все это! – Генка обвел рукой поляну.
- Гип-гип ура! Гип-гип ура! – оралось легко.
- За нашего прекрасного проводника! – провозгласил Тархан.
Выпили, продолжали радоваться, что прорвались, и обсуждать негостеприимную окрестную природу: деревья и кусты, злых насекомых, бесстрашных грызунов.
Тархан увидел, как мается Дунька, видел его диковатый взгляд.
- Ежи, дорогой, все нормально? - обратился к нему Тархан. - Ты приходи в себя? Чего стоишь весь взъерошенный? Расслабься, успокойся, мы правильно сделали, что сюда пришли. Ты правильно сделал, что пришел, тут же бабка твоя. Прям здесь, в одной из землянок! – не уставал вдохновлять его, Тархан.
- Ладно-ладно, ты прав, просто душа не на месте, – говорил Дунька.
- На месте, Дунчевский, на месте, – внушительно сказал Тархан и добавил смешным шепотом: слоник больше не может, - и, улыбаясь, пошел в заросли.
В кустах в глаз Тархана воткнулся ядовитый шип, он умер мгновенно. Поэтому ему не довелось испытать страданий за гибель ребят, которых он привел. А ведь он их очень любил.
Дров на поляне хватало, поэтому никто из них не ходил в лес и не видел, как строятся в боевой порядок красноглазые мыши-полевки.
Ребятам пока не требовалось бежать за водой к роднику, что шипел меж деревьев, и они не видели притаившихся вдоль берега гадюк.
В термосах был еще домашний чай, поэтому не было необходимости идти за мятой и малиной и встречаться с волком, медведем и лосем.
После целого дня борьбы с кустами хотелось смотреть на звездное небо над поляной, поэтому никто не видел ярких глаз рысей, что сидели на деревьях.
Невдалеке от партизанской поляны готовило свои омуты болото.
Все готовились к борьбе.
Отряды зверей-партизан и кустов-партизан отпустили только Дуньку.
Дунька пытался спасти друзей: он голыми руками сбрасывал змей и мышей с обезумевших девочек, бил горящим поленом медведя, который ворча утаскивал Хвоста в лес, был исцарапан рысью, которой мешал отгрызать голову Генке, не выдержал только, когда на него бросился зубр и гнал его до самой Притворки. Этот зубр ударом головы послал Ваню-крота в болото. Ни одно растение не мешало гнать его назад.
Он плакал и выл, плывя в темной речной воде, и совсем не испугался, когда в него уткнулось местное речное чудовище – сом размером с того зубра-партизана.
- Тебога, тебога! – заголосила рыбина.
- Тревога, тревога! – отозвалось в Дунькиной голове.
- Сука! Предатель! Язычник! Это всё ты! – орал на сома Дуня и даже двинул кулаком в морду-чемодан.
- Тебога! – испугался сом и нырнул на дно.
Дунька шел и плакал.
А если бы у него был шанс заглянуть утром в землянки, он бы увидел множество людей, сидевших рядами. У них были закрыты глаза, они держали друг друга за руки и вот уже пятьдесят лет шелестели губами: защищай нас, защищайнасзащищайнас.
Это было гулом леса, гулом насекомых.
Одна из сидящих женщин сказала девочке, что лежала у нее на коленях:
- Ежик приходил.
Девочка улыбнулась.
чувак овощной

байки

Вовка бы самым красивым мужчиной в селе. Он может и вообще был самым красивым. Не сравнишь. После армии из села не уезжал, разве что в соседние два и в ближайший городок на рынок два раза в год: на Яблочный спас и перед Пасхой. А дальше чего ехать-то.
Рост, стать, голос, мимика – всё было в нём идеальным. Все деревенские бабы были его. Рожали от него, как сумасшедшие. Он не то чтобы был ходок, но публика требовала, чтобы породистый кобель ходил по бабам. Он и по-честному хотел: жениться, заботиться, детей растить, но об это жизнь его и стукалась.
Руки у него были вражеские, детоненавистнические. Как только Вовка брал детей на руки, а детей он любил, то ребенок в лучшем случае заболевал, а обычно все хуже было.
Женился он как-то на самой красивой девушке. Не местная, образованная, столичная, дочь именитых родителей, на горе свое она приехала с друзьями местный замок посмотреть, потому как увидела вместо замка Вовку (он как раз на тракторе с навозом ехал, а заодно местную доярку тискал). Посмотрев на Вовку, красавица плюнула на местные развалины, рванула домой, чтобы попрощаться с родителями и взять направление в родном Пединституте в это село. Весь институт плакал - ее хотели на кафедре оставить, родители плакали – единственная дочка, женихи плакали – первая умница-красавица. А она волнуется только о том, чтобы Вовке-трактористу понравиться, ей уже на всю прошлую жизнь наплевать.
Вовка не отказал и даже женился, она выла от восторга, что такого мужика захомутала. Печь топила, корову доила, свиней кормила, картошку копала и все с восторгом.
И вот она выходит из роддома с дитём наперевес. Весна, птички поют, все радуются - и его родня, и ее. Вовка на дверцы трактора ленточки синие повязал: мальчик у них родился.
Вот сходит она с крыльца роддома с ребенком, улыбается Вовке. И ребенка протягивает, он как раз поел и спал. Вовка вообще-то его не хотел брать, но огорчать ее не решился и взял. Ребенок в его руках выгнулся и замер. Чувствует Вовка, что в руках его сверток окаменел - запаниковал. Жена его увидела, что что-то в лице у Вовки не то, ребенка вырвала. Посмотрела расширенными глазами на лицо ребенка. Потом с воплями начала с него одеяльце рвать. Разорвала одеяло пополам, смотрит, а он внешне такой же маленький, сморщенный, мордочка смешная, ножки-кривульки, только все это из мела. Она завопила и от отчаянья начала его к груди прижимать. Тельце меловое не выдержало и треснуло, голова отлетела и по траве покатилась, она нагнулась, давай эту голову обратно мостить, и орет не своим голосом. А Вовка сам окаменел, и все вокруг тоже. Ужас их сковал.
Вовка после этого события год не мог долго опомниться. Запить пытался, но не получилось, так страшно было. Жену его, умницу-красавицу, в дурку свезли, палата для буйно помешанных стала ее домом. Вовка пытался к ней приехать в период ремиссии, но она, как его увидела, в ужасе на стену полезла. Больше он к ней не ездил, опять пытался запить и снова не удалось.
Угрюмый стал, на жизнь обиделся, но женщин это событие не отпугнуло. Грустный кобель - это даже интереснее.
Следующего ребенка ему родила председатель соседнего колхоза Буденовец, баба смелая, решительная, на слухи плюющая.
Сверток с девочкой в его руках превратился в серого котенка с огромной головой, глаза умные-умные! Кстати, кошечка прожила счастливую жизнь, т.к. обладала очень жизнерадостным характером. Очень любила сладких карасиков, которые ей ловил Вовка.
Третья была стерва, ребенка нажила в общаге, пока училась в ПТУ. Студентик, с которым она гуляла, хоть и квелый был, но тут испугался на такой ведьме жениться.
Она подстерегла Вовку, когда он с работы усталый возвращался.
Выскочила из-за угла и в него ребенком кричащим швырнула, он бросился, поймал, потом отпустил, но поздно было: дитё стало красивым, как будто экзотическим растением. Он сволочи этой женской накостылял, конечно, но поздно было. Растение это взял домой и вырастил его, ему мама очень помогала. Выращенное в любви, оно превратилось в очаровательный самодвижущийся кустик. Вовка на рыбалку соберется, а кустик с кошечкой за ним. Сидят они на берегу сладких карасиков ловят. Вовка о кустик облокотится, кошечка сбоку греет – счастье.
А людей Вовка совсем забросил, необщительный стал, нелюдимый.
Была еще одна женщина, которая очень его любила, но родила Вовкиного ребенка с другим мужиком.
Бегала за ним, сеструху его просила фотографии сына ему передать, чтобы он посмотрел на него, какой красивый, ладный, как на Вовку похож, и зовут так же.
Но он не глядя бросал сестре, фотографии незнакомого сына.
Ругал сестру:
- Зачем ты с ними вообще разговариваешь, шалавами. Видеть их не могу!
А пацан этот потом большим ученым стал, но с папой они никогда не виделись.
чувак овощной

(no subject)

военные истории (основаны на реальных событиях).

История первая:

1942 год пулеметчик дядя Давид готовится в атаку: он у убитого бойца, что рядом лежал, винтовку взял и штык к ней ладит. Штык не сразу надевается - руки то дрожат. За пулеметом не останешься, патронов все одно нет, да и в атаку кому-то идти надо, а Давид, он человек ответственный.
А тут пионер из будущего к нему приходит и спрашивает:
- А вот скажите, пожалуйста, вы в бой с какими словами сейчас идти будете? «За Родину!» Или «За Сталина!»?
- Он глаза прикрыл, и говорит: Я не знаю, дорогой мой, ну что-то такое наверное.
А сам штык приладил, на немца двинулся и заорал: «Ябёна маааать»!
Детям ведь такое не расскажешь.


Историй вторая:

А вот еще были такие два брата: Павло Гаврилюк, и Дмитро Гаврилюк. Они еще в гражданскую молодцы были и славно резали всякую белогвардейскую, петлюровскую, колчаковскую, деникинскую и другую сволочь.
Потому в войну с гитлеровцами были уже полковниками. И вот каждому дали по полку, и бросились они резать теперь фашистскую сволочь.
И вот приказали Павлу Гаврилюку на немца идти. Он честь отдал и канул в ночь, а Дмитро за брата волнуется. Говорит генералу: «А пустите меня с моими молодцами на выручку к брату». Генерал прослезился от такой братской преданности и благословил.
Рванул Дмитро. Ночь, лес, дождь, а ему все равно. И через час-два нашел он врага: тот под кустами от дождя спокойненько расположился отдыхать, потому что они превосходящие силы. Он со своими молодцами на это ноль внимания и как на них бросится, как давай их кромсать.
Немец трус – это каждый наш солдат знает, потому и не боится, а вот этот немец неправильный. Тоже сам на них бросился и еще обрадовался.
До утра они друг с другом бились. Дмитро первый в свалку кинулся, он же главный. И на него какой-то фашист здоровый, усатый накинулся и нагло ему так: «Хан дехох».
Дмитро ему в усы засветил сразу же за такие слова.
А усатый на Дмитра бросился. Ломали они друг друга до самого утра. Уже весь наличный состав геройски лег, уже и противник не дышит. А усатый с Дмитром все остановится не могут. Тут Дмитро родинку у усатого на шее увидел с пятикопеечную советскую монету, как у брата, и всхлипнул. И усатый тоже захлюпал, потому как у Дмитра такая же на руке была, а тот ее как раз ломал.
- Павло!
- Дмитро!
Упали они и заплакали - вот она братская любовь. А потом посмотрели, что войско их тоже все лежит, и снова заплакали.
И генерал, как все это узнал, сильно плакал. И даже наградил братьев за решительность в бою, верность семье и любовь к родине. А воинов им потом новых отсыпал, с горкой, лучше прежних.


История третья:

Медсестричка Маечка

Значит, влюбилась она в молодого лейтенантика, ну и он. Аж мычал от любви!
Очень они друг друга. За ручку там, за талию, поцелуи, жаркий шепоток. Много трогательного. Мы прям к концу двинемся, обойдемся без романистики.
Маечка была большая умница - кроме как перевязать, много чего умела. Могла и снайпером, и наводчиком в артиллерийском расчете, и пулеметчицей и первым номером, и вторым. Полковую стенгазету вести - снова она. И вот вызвали ее строго в штаб: чего-то она там в стенгазете про героизм на каждый день не дописала, а может красный танк на врага не очень стремительно шел на картинке.
В общем, идти десять километров по пересеченной местности, зима -20 градусов. Влюбленный лейтенант ей говорит:
- Возьми мои варежки на медвежьем меху, ручки заморозишь.
Она его в носик чмокнула, варежки взяла. А они огромные, прям краги, а не варежки. Ей по локоть, а взамен ему свои варежки дала, которые ей мамочка вышила. А на варежках птички-землянички, но она ведь быстрая, туда-обратно, морозец и снежок ей в помощь. Потому не страшно, что он в них чуть-чуть походит, потомится. А пока она плыла через снега в стужу лютую, минометный огонь их батарею внезапно накрыл, и всех поубивало. И лейтенанта тоже.
Маечка, как узнала, полночи по снегам с плачем неслась к лейтенантику своему обратно. А как стали хоронить лейтенанта, а он такой взрослый, строгий в гробу лежит, а на руках рукавички-клубнички.
Она все думала – может, снять их, а его краги ему вернуть, а то глупо как-то. Трагично и смешно: рядовые, что для последнего салюта прибыли, хихикают, отворачиваются. Но не решилась. Так его и похоронили в девичьих рукавицах. И ничего. Все это ничего перед ужасом смерти.
А краги на фронте даже лучше. На войне не до клубничек.

История четвертая: Победа.

Ваньку-взводного звали Санька, и дошел он до самой Германии, и в Германии повоевал немало. А как вошел его полк на остров Рюген, война кончилась. Тут Санька решил расслабиться. С 41-го не расслаблялись, а тут войне капут! Поселились он и старшина как победители у богатого немца. И давай его шнапс пить.
А немец, гад фашистский, решил нож в спину воткнуть: генералу пожаловался.
Схватили нашего Саньку за мародерство вместе со старшиной и к генералу повели, а генерал только-только пару красноармейцев своими руками за это самое расстрелял. Принципиальный генерал такой!
Привели ему Саньку, а тот на ногах еле держится спьяну, улыбается, смерти ждет.
А генерал смотрит - стоит перед ним малец почти, а на груди у него иконостас, вся история наших побед: За Сталинград, За Курск, За Киев, За Будапешт, Варшава с Дрезденом…. Везде побывал и везде героически.
И хоть и собирался его прилюдно расстрелять, но сразу же простил.
- Ладно, дурак, ты знаешь что - иди, проспись, – сказал он Саньке. - И старшину своего забери. И шнапс этот мирному населению отдай, и поскорей.
- Будет исполнено! – орет Санька.
- Иди-иди, – генерал улыбается.
Вышли Санька со старшиной, довольные страшно. Война кончилась, и умирать совсем неохота.
- Надо шнапс сволочи этой отдать, и поскорее, – говорит Санька.
- Будет исполнено! – старшина орет.
А тут, кстати, немец на телеге проезжал, ну они, само собой, у него телегу отобрали, отпинали, дело- то правое, и к немцу - тому конфискованное отдавать.

Шнапс отдали, все, что осталось. И хлев ему сожгли. Ябеде! Ведь ПОБЕДА ЖЕ!
чувак овощной

байки

Когда из дому выхожу, в левом переднем кармане брюк у меня телефон, в правом - кошелек. Когда у меня появился первый кошелек, он мог находиться в любом кармане, а когда пришло время телефонов, то он угнездился в правом кармане, а телефон в левом. Это был выбор скорее тела, чем сознания.
И вот спустя годы он стал ворочаться. Начался ворочаться мой правый передний. Я по нему рукой проведу - перестанет, а потом опять копошение. Как будто жук какой, только без лапок.Головой и всем брюшком ворочается, выскочить пытается. Самоощущение так себе, когда идешь и по карману каждые несколько минут хлопаешь.Кажется, что все в этот момент смотрят только на тебя. Думал - нервное, решил карман не трогать. Но тяжело. А еще тяжело поверить и воспринять, что ворочается ибузит твой собственный кошелек. А еще мелочью плюётся.
Левый карман, с телефоном, долго молчал, и этим меня радовал. Люблю, когда телефон лежит тихонечко в другом кармане и молчит. Молчит и время показывает, когда необходимо.Ну и позванивает, конечно, хотя часы в телефоне – это совсем замечательно. Но скоро и он задвигался, затрясся, все норовя перебраться к кошельку поближе. Все мои попытки разделить их оканчивались ничем. Утром, идя на работу, клал в правый карман кошелек, в левый - телефон, а через пару часов они всегдаоказывались в правом. В гости бегал телефон к кошельку. А если я телефон клал в задний, то он мне мстил и заворачивался в носовой платок. А это отвратительно, когда хочешь нос вытереть, а в платке телефон.
А когда я сдался и разрешил им в одном кармане находиться, то телефон туда и платок вселил. Но я не растерялся и еще один стал брать. Теперь в одном платке у меня телефон сидит, а другой, который в заднем кармане, для меня, как положено.
По карманам у меня много всякого валялось. И так просто, и чтобы нескучно было; и чтобы ковырять, и чтобы в руках вертеть… Так вот, это все не бунтовало, а жило в кармане тихо и безмятежно. Вечером сяду в кресло, журнальный столик пододвину, светильник включу и всю мелочь из карманов на стол долой, чтобы оно там вертелось, бродило, общалось, ссорилось-мирилось: шина от игрушечной машинки каталась, папиросный табак рассыпался в причудливые узоры, ключи от квартиры ухаживали за зажигалкой, отвертки скользили по поверхности стола, а маленькие металлические водочные рюмки играли в прятки.
Когда я выходил из дому, вещи, что побывали в моих карманах, сами решали, кому идти со мной, кому оставаться. Они сами забирались туда или выпрыгивали.
Воли я не давал только ключам, кошельку и телефону, но они были ответственные ребята и сами прыгали каждое утро в карманы брюк и пиджака,кроме тех дней, когда я был болен.Тогда они начинали действовать. Телефон искал хороших врачей и друзей или знакомых, которые могли бы запросто забежать меня проведать и принести продукты, прослушивая разговоры собратьев. Кошелек с ключами исчезали на пару часов, а потом возвращались с деньгами. Как только появлялись чужие люди, карманные вещи замирали, чтобы меня не подводить. В общем, они молодцы у меня.
Однако к людям близким они испытывают неподдельный интерес, норовят показать себя и всячески приглашают к общению. Им очень хочется, чтобы их видел кто-то еще, кроме меня. А я боюсь. Боюсь, что не смогу объяснить близким людям, оставлю их в тревоге от происходящего, а моё понимание их еще больше разрушит.
Рассказать другим, что мой кошелек – бог всех кошельков, и поэтому легко может добыть деньги, а телефон бог всех телефонов; даже пуговицы, оторванныеот рукавов рубашки, очень непростые ребята в иерархии пуговиц оторванных от рукавов рубашки.
А я – их Олимп. Ведь главные в своем роде боги жили на горе Олимп, вот и эти главные в своем роде вещи живут у меня. Как вам это объяснение? Мне оно очень нравится, а вот всем остальным точно недолжно.
Само собой, с девушками у меня проблемы: карманные боги обязательно начнут являть им себя.
Вот, например, такая милая, образованная, тонко чувствующая, с челкой в круглых очечках невротичка начнет им подыгрывать, брать меня за руку и говорить, какие они милые и какой я особенный, и что им «бедненьким» нужен домик, и что «а давай мы с ними….». А я скажу, что ничего им не нужно, и не надо никаких «давай», и она будет плакать, а я страдать.
А если это будет спокойная, бывалая и уверенная в себе, то она скажет: «Все это конечно весело, но жизнь этим не заканчивается и надо идти дальше» и что надо взять эти все самоходные и самовольные вещи и…что «я могу их положить в коробку и изредка на них поглядывать».
А я ей скажу, что все будет как раньше, потому что так нельзя, и она будет плакать, а я страдать.
Завел кота. Для него ничего не надо выдумывать, он все воспринимает как само собой разумеющееся. «Олимп завел кота, чтобы приструнить своих богов» – я так и записал в своей священной записной книжечке. Изкарманные жильцы кота побаиваются, потому присмирели. Один раз ночью он так разыгрался с ними, что испуганный телефон вызвал пожарных с милицией, а расстроенный кошелек не хотел давать денег за ложный вызов.
Пришлось записать туда же: «И воззвали боги к Олимпу, и низверг он порождение ночи». Хотя никакого низверга не было, закрыл я мохнатого недотепу на кухне на ночь и все.

24.11.2013
чувак овощной

байки

Сон был.


Теплый дом, укрытый снегом.
Четырехэтажный маленький старенький красавец дом. Моя зимняя сказка. Перед ним уютный двор, а за ним пустыри. Все это в самом центре, где метро, машины погибают в пробках, и люди передвигают себя по тротуарам группами. Он как заповедный лес – вся эта городская внешность вдребезги разбивается о его дворик с деревьями и песочницей спереди и об пустыри сзади. Вечером я торпедой проношусь по дворику, тенью длинной мелькаю в качающемся единственном фонаре его и врезаюсь в обшарпанную дверь на пружине. Мой этаж – третий.
И вот я молча взлетаю по темной лестнице. Освещения не нужно: люди и вещи сами излучают свет: на первом этаже живет тетка, которая моется в медном корыте на лестничной клетке. Тетка внимательно смотрит, как я облетаю ее, она провожает меня взглядом и одновременно чешет себе спину щеткой с длинной ручкой.
- Тут же люди ходят, а ты! – заученно говорит ее муж, выглядывая из дверного проема. Муж словно нарисован в этом проеме, у него мультяшные глаза и нос, на поясе фартук, а на плече кухонное полотенце.
- А они сюда совсем не смотрят, - звонким голосом привычно отвечает она. Но я лишь мельком вижу мужа, а ее голос до меня доносится, когда я уже на втором. Там меня встречает улыбка старичка. Сухонького, легкого, с козьей ножкой во рту. Вокруг него, как вокруг диковинной планеты, спутниками носятся внуки.
- Приветствую вас! – восклицает он.
- Здрась…здрась…здрась-здрась! – отзываются внуки.
- Здрась, – с улыбкой выдыхаю я. Дальше мой дом, моя дверь, лыжи в углу, весла, якорь, карты мира, санки, на санках мой сын грызет мандарин, вокруг все засыпано шкурками и страницами детских книг. Мы обнимаемся.
- Мама укладывает мальков, – говорит он. - Садись.
Мы грызем его мандарины.
- Нет, не могу сидеть, я наверх, – говорю ему.
- Ты скоро? – спрашивает он меня.
- Скоро, – отвечаю.
- Скоро-скоро-скоро, - шепчу по инерции и несусь выше, на снежную крышу дышать морозом, скрипеть укрывающим крышу снегом и рассматривать дали.
- Здорово! Здорово! Здорово! – шепчу я вместо «скоро, скоро, скоро».
И скатываюсь через чердак к другу, чтобы смотреть из его окна на пустыри, раздувая ноздри, принюхиваться к запахам его квартиры, где чеснок и чабрец.
Я не буду звонить ему заранее, дом не терпит телефонных звонков, хочешь сказать - приходи. Это условие дома.
Лезу в карман за Беломором, нащупываю шкурки мандарина. Вздрагиваю, губы сами начинают шептать: скоро, скоро, скоро.
- Пока, я домой.
- Ага, – говорит он. - Не теряйся.
Это важно. Это благословение.
Дома настольная лампа горит сутками. Сегодня это вечерний дом. Апельсиновые корки, игрушки, книжки, дети спят вповалку, жена сидит с книжкой и грызет семечки: улыбка, семечки, взмах рукой, что она рада. Подхожу к окну, говорю жене что-то нежное, вижу в окне что-то снежное, мое окно смотрит во двор, внизу снег, деревья, ветер размахивает одинокой лампой. Мне надо все запомнить, рассчитать. Завтра утром мне придется уйти, а дом, хитрый дом, заставит его снова искать. Он играет так со всеми. Дом, двор, виды за окном будут плыть по загадочной траектории. И вечером я усталый снова буду азартно пересекать улицы и бульвары, вдыхая воздух и примечая известные немногим признаки, куда отправился дом.
Мне часто снится, как я потерянно брожу по знакомым улицам и понимаю, что я забыл, что не могу распутать хитроумные планы коварного жилища. Просыпаюсь, часто дыша, как после быстрого бега.
Но я хорошо знаю его повадки и каждый раз нахожу. Это важно. Он очень радуется быть найденным, и когда мы встречаемся, то уже не я, а он бежит мне навстречу.
Ноябрь-декабрь 2011г.
чувак овощной

(no subject)

Сегодня был прекрасный день, чтобы встретить Бобика, Кляксу, Ганса, Джагера (жив ли он?), даже Артура из Донецка, хотя это совсем кумарный и напряжной мэн. Я вылетел из своего первого института, старик Джагер сбежал от жены, Бобик играл панк, остальные просто тусовались. Клякса была очень красива, но я даже думать не смел! Ганс и Артур тупили, Ганса спасало чувство юмора, а Артур гундел, нарывался, и бухал на халяву.
Людей, или человечков было гораздо больше, но как-то все забылись, кроме этих. С этими мы, нарезали круги, по тогда еще малознакомому мне Киеву, чтобы в самом конце зависнуть у каких-то очередных свежих знакомых до утра, или на пару дней. Главное, предупредить дедушку и родителей, чтобы не волновались. Осень была теплая, а жизнь впереди длинная.
Хотя дело было двадцать лет назад, у меня бы еще хватило здоровья и сил присоединиться к этой компании, если бы я встретил их сегодня.
чувак овощной

байки (старое)

Темнолуние.
- Рад вас наблюдать и видеть. Давненько-давненько ваших не было видно, – сказано было доброжелательно и старообразно. Петрович любил такой стиль и манеру общения. Но все равно некоторое время привычно паниковал и соображал нервно, что сделать с собеседником и где он прокололся.
Собеседник его подплыл совершенно бесшумно на плоскодонке и был миленьким, щупленьким старичком.
Тэк-с! – соображал Петрович, как это дитя полей и огородов его узрело?
- Ага! Именно узрело, да это ж Неандертал! Щупленький, тонкокостный, с необыкновенно интеллигентным для человека этих краев лицом и удивительным зрением.
Петрович, перед тем как хвост распушить и когти выпустить, километров на пять берега просмотрел вверх и вниз - никого не было в округе, любого человека он бы сразу почувствовал, только не неандерталов. Что делать! Тупиковая ветвь!
- Здрасьте-здрасьте, - улыбнулся Петрович и окончательно озверел, то есть позволил себе полностью обрасти шерстью, а во рту появились клыки. Показывал рыбаку, что понял кто тот.
- А вы как тут бытуете? Не ловят Вас? – Петрович был из потомственных рабочих и интеллигентов сторонился, а тут еще испугался было.
- Нет-нет, - заверил тот, - все тихо. Я бы тоже рассупонился, да боюсь рыбу распугать.
- По реке идти сейчас одно удовольствие, никаких человеков как вымерли все, – радовался старик.
- Хе! - крякнул Петрович, - тут за нами несколько банд идет, толпа молодежи на резиновых лодках, рыбаки и еще три байдарки.
- Байдарки ваши? – среагировал дед.
- Нет, чужие, мы их даже не видели, но чую - идут – подчеркнул интонацией Петрович.
- А мне ничего не почувствовалось. Помирать пора, – огорчился дед.
- Да, ладно вам, – смягчился Петрович.
Владимир Петрович был тертый медведь, его не проведешь, у него было прекрасное алиби для людей: человеческая жена из местных, речь и манеры своего в доску парня и работа, на которой не дашь себе и другим расслабиться, а чтобы не сойти с ума - прекрасное хобби: туризм и рыбалка. Заподозрить его в нечеловеческой природе было невозможно.
Турпоход на байдарках всегда был в одно и тоже время – первая половина августа, незадолго до открытия охотничьего сезон. Охотников еще нет, а местных жителей уже нет. Тут можно расслабиться и время от времени принимать свой обычный вид, ночью побродить по лесу, бурча и принюхиваясь, плавать по течению реки и вверх, а на берегу его сторожил Борька Пинчук – псоголовец по происхождению и походный приятель. Он редко превращался в животное во время похода надолго. Только однажды, лет десять назад, расслабился и дня три, без перерыва, бегал в зверином обличии, пугая грибников из окрестных сел. Пришлось потом с маршрута сойти. И не потому, что Петрович на работу опаздывал, а исключительно из-за конспирации: где это видано, чтобы по лесу гонял седой пес размером с теленка и насвистывал под свой собачий нос что-нибудь из Визбора с Окуджавой. Но пронесло тогда. Повезло, что местное население городского, туристического репертуара не знало.
- А что ваша прекрасная спутница? – спросил рыбак.
Петрович прикрыл глаза и значительно покачал головой.
Для конспирации брали настоящего человека – тихую, мечтательную и ужасно застенчивую женщину Лилю.
Она с солнцем ложилась спать и с ним же вставала - прекрасно для таких ночных хищников, как Петрович с Борькой. И палатка у нее отдельная. Была тихая, как птичка, любила на дневках собирать грибы, ягоды, травы к чаю, но готовить Петрович ей не доверял, кто их, тихих, знает. Не ровен час - снотворное в котел, а проснешься в зоопарке или у кого-нибудь над камином, на полстены растянутый.
В их с Борей дела Лиля не лезла, на дневках часами гуляла в полях и лугах. Когда она возвращалась или просыпалась, они чувствовали и моментально обращались в человека.
- А все-таки жаль, что много людей на реке. Мне так долго времени нужно, чтобы в себя прийти, – не успокаивался рыбак.
Петрович снова стал человеком – седым и худощавым. Подошла Лиля и поздоровалась со старым рыбаком.
- Совсем перестал чувствовать, дорогой мой, – сокрушенно прошептал неандерталец Петровичу и отплыл восвояси.
Борька рыбалку не любил, потому гремел котелками и мисками, чего-то готовя. Петровичу было лениво лезть в дела готовки, потому он, спросив мастырки у деда, рыбачил верховодку и прислушивался к реке. Лиля, перестав быть тихой, упражнялась на дудочке, которую где-то раздобыла. Петрович подозревал жену, с которой Лиля дружила. Жена Петровича была музработником в Доме пионеров и доступ к инструменту имела.
- Фью-фью, фью-фью-фью, – свистом помогал Петрович экзерсисам Лили, верховодка, понятное дело, от этого совсем не ловилась, но он рыбачил для конспирации, ему хотелось вынюхать, как далеко от них другие группы по реке.
Ночь грядет безлунная, хорошо бы полностью развоплотиться и побегать, – думал медведь Петрович.
Совсем стемнело, ужин был готов.
- Давайте на берегу поедим – предложил Боря.
- Ага, тоже хочет побегать, – замер Петрович и опять посмотрел вверх по реке.
- Даже если кто и поплывет, нас не увидят, – глядя вверх по течению сказала Лиля.
Петрович отвернулся и демонстративно зевнул. Борька веток в костер подкинул, Лиля залезла в палатку и продолжила тренировку – фью-фью, фью-фью-фью…
Владимир Петрович и Борька расслабились: вот уже час, как они выпивали и закусывали, костер дымился, грея чай. Расслабон был полный: Петрович оброс шерстью, выставив лапы к костру, Борька, лежа на боку, стучал хвостом о каремат, их уже не смущал свист дудочки из палатки. По реке пошел плеск весел и пение.
- О! пионеры поплыли, – Борька сказал.
- Совсем охренели, в ночи плавать, – бурчал Владимир Петрович.
- Ничего, сейчас за поворот заплывут и тю-тю, – успокоительно протявкал Борис.
- Эй, хозяин, мы к вам! – заорали с флагманской лодки.
- Фигули на рогули, – пробурчал Боря и потрусил за палатку в человека воплощаться.
Петрович расстроился - не то слово, зыркал на природу, на реку, всю в резиновых лодках, на палатку со свистящей Лилей.
- Ну щас я им! – свистел на молодежь Петрович.
Флагманская лодка подъехала к берегу, из нее вылез совсем молодой человек, улыбнулся дружелюбно и, сказав Петровичу: - Здрасьте, Дядя, бросился наверх, к ним в лагерь.
Владимир Петрович охренел малость и за ним двинулся.
Парень стоял у Лилиной палатки и перебирал копытами.
- Ага, кентаврос! Тебя еще не хватало, дурило ты парнокопытное, – прям ему врубил Петрович.
- Меня Федя зовут, – радостный кентавр тянул ему руку для пожатия. Так здорово! Вы! Мы! Музыка сбора!
- Ты, Федя, чего в таком виде гуляешь, а кроме грибов собирать мы ничего не собирались, – хрипел от злости Петрович.
- Да ну, - отмахнулся Федя, - никого ж нет вокруг.
- А можно рядом с Вами нашим лагерем стать? – попросил Федя.
- У вас тут берег высокий, луг заливной, музыка, свои…
Пока Петрович думал, что ему сказать: «Где ты тут своих увидел, скакун?» Или: «Можно-можно, только стань человеком, тут же кругом…»
Сзади послышался еще топот, Петрович увидел еще табунок Фединых приятелей, которые ржали и топотали.
- Быстро пришвартовались, - злился Петрович.
Боря тоже решил приструнить молодежь, а заодно и выпендриться, посему вышел во всей красе – огромным седым псом. Эффект удался, молодежь притихла.
- О! С нами в прошлом году тоже двое таких ходило, - кентавр махнул головой в сторону Бори. - Правда, они были поменьше, - добавил он.
- Мы без людей идем, – моргнул глазками кентавр, пытаясь успокоить Петровича.
- А мы с людьми, – значительно произнес Владимир Петрович, поэтому не расслабляемся, как некоторые.
- А как же! А где же! – затопотал человеколошадь.
- Не вижу! – топотал Федя дальше.
Клапан Лилиной палатки заерзал.
- Прячьтесь! – зашипел Владимир Петрович.
Федя непонимающе глянул на Петровича, но в тень скакнул, Борька нырнул в их общую палатку, один нерасслабленный и очеловеченный Петрович топорщился над лагерем. Он ждал, когда неуклюжая Лиля вывалится из палатки.
Надо ее заболтать, чтобы у этих парнокопытных время было убраться – соображал Петрович тему для разговора.
Молния расстегнулась, и из палатки вместо Лили вывалилось огромное двухметровое существо.
- Ой, мамочки! А Лиля где? – хренел Петрович.
- Владимир Петрович, вы не против, если я немного снаружи поиграю, Темнолуние ведь - сказало существо плавным, Лилиным голосом.
- В смысле? – отупевал Петрович.
- На дудочке у костра поиграю, хорошо? – нависало существо над Петровичем, – Темнота вон какая.
- Лилька это чо, ты что ли? – задрав глаза, разглядывал древнюю морду Владимир Петрович.
- Я, если вы не против. Вы же с Борей тоже… и молодые люди…рыбаки опять же..
- А рыбаки что? – Петрович насторожился.
- Тритоны они, помните, лица у них отвислые были, – ответило существо по имени Лиля.
- Безобразие! – гаркнул очумело Петрович.
- Вы как в старые времена! Как будто ничего не было! И людей больше нет! И конспирации тоже нет! – громыхал он.
- Медведь Володя, окститесь! – воззвала бывшая Лиля.
- Ладно, чего-то шалею я от этого похода! Порядок на реке. Всем расслабиться! - скомандовал Медведь Владимир Петрович.
Затопотали молодые кентавры, ставя палатки, заплескались возле мыска тритоны, складывая удочки, большая седая собака вынырнула из темноты с охапкой дров и бросила их в огонь.
Огромный козлоногий Пан Лиля возле костра играл на дудке.
Медведь Петрович, развалившись на бревне у костра, с завистью наблюдал пана.
- Надо же двенадцать лет мне голову морочила! Ай да Лилька! А неандертал какой молодец! Сразу прсёк! Вот это конспирация, вот у кого учиться надо! – сказал медведь псу.
- Не-не, она иногда фальшивит, – проговорил пес, думая о своем.
чувак овощной

байки (старое)

НеРыбак
Мужа ее уже года полтора не было (точнее, год и месяц), но она говорила «года полтора», чтобы не думали, что она считает дни с его смерти.
Она молоком торговала, к ней через болотистый луг надо было идти и через родник, в котором жили два ужа, а там уже ее дом недалеко был. Как звали ее, уже не помню, но было ей лет шестьдесят на вид, а мне тогда было определенно лет 11. Если о цифрах.
Мы с дядей Валерой жили в доме отдыха и ходили в деревню за молоком, мы как пришли к ней, я первым делом по дому стал бегать, но она мне запретила и на лавку возле входной двери посадила, мол, не пачкай тут, пришелец за молоком, а сама к корове пошла.
Я уж было скучать собрался, но тут из-под скамейки выполз самый настоящий сом и, переваливаясь, пополз к выходу, с порога скатился и к птичьей поилке рванул, гусей-уток растолкал, в кормушку с объедками заполз и начал там квокать.
Я рванулся к дяде Валере во двор чудом поделиться, вижу - он мне навстречу несется, на лице удивление и в сторону хоздвора тычет, за руку меня схватил и к клеткам с кроликами потащил, а там еще один сом, огромный такой, под клетками ползает, помет птичий подъедает.
Смотрели мы на сомьи похождения, вдруг слышим: клац-клац - это хозяйка из хлева вышла и дверь за собой закрыла.
- Ага! На сомиков смотрите. Это не мои, это мужа моего покойного сомики – заизвинялась молочница - он не рыбак был. Придет с реки, ему рыбу станет жалко, он ее во дворе и выпускает.
- А как же она дышит? – спросил я ее.
- Не знаю, жалел он ее сильно, любил, можно сказать, только ее и любил, свинтус, царствие ему небесное.
- А дышит-то как? – спросил ошалевший дядя Валера.
- Кто ее знает, как-то он с ними договаривался.
- Ее много раньше по двору бродило, а сейчас только эти сомы и остались, свиньи остальных что ли пожрали, или украл кто. При муже моем не посмели бы такого, чтобы съесть или украсть. Он тихий был, но если чего не так, всем мог показать и где рак свистит, и где черти зимуют. У него тут все дураки переикали! Все знал, злодеюшка мой!
- Шо ты там смыкаешься, паразит, – заорала она на сома в поилке.
- Гляньте на него, всю птицу распугал. Люблю его, и он меня любит, ходит за мной, как собака, а тот, здоровый, што под кроликами, тот с гонором, самостоятельный, только на зиму в дом перебирается.
- То есть сомы при определенных условиях могут адаптироваться и жить на суше, – умничал от безнадеги дядя Валера.
- А тут еще где-то краснопер Нахал ползает в навозе и устеры немного. Давно ползают, – тетя закрыла стеклянную банку с молоком пластмассовой крышкой и обтерла банку тряпицей.
- Нате, с вас два пятьдесят, – сказала.
- Да три берите, что Вы, – кинжалом выставил трешку в конец ошалевший дядя Валера.
- А почему Нахал? – спросил я.
- Да дурной он какой-то! Это ему муж мой, царствие ему небесное, кличку дал, а шо он хотел сказать, не знаю, – ответила тетя.
- В следующий раз, если хотите, то в среду приходите, – добавила она.
Весь обратный путь тучный дядя Валера несся где-то впереди, постоянно меняя направление.
- А когда мы в следующий раз к бабушке пойдем – кричал я ему во след.
- Еще раз! Это чересчур! Это просто невозможно! – пыхтел он.
Дядя Валера рыбу тоже любил. Но по-другому. Когда он ее ловил, то фотографировался с ней, мертвой.
чувак овощной

байки

Бегать он начал не потому что был толст и хотел похудеть, хотя был и толст, и хотел похудеть. Просто бегалось. Как стемнеет, сразу подымалось что-то, прямо задыхался он от домашнего воздуха. Начинал метаться по дому, сопротивляясь внутреннему смятению. После тяжело одевался в первую попавшуюся обувь, брал собаку и, вздыхая, шел бегать. Впрочем, не обязательно бегать, бывало, что и просто ходил, быстро или медленно. Он всегда шел по своей улице, т.к. стеснялся бегать на глазах у соседей, частенько шел вверх к парку, когда ленился. И в парк тоже любил заходить, а вот мимо забора рабицы, которая окружала здание музея, он бежал всегда. Бежал и пытался разглядеть, того, кто бежал по другую сторону забора. Первый раз когда он увидел того, за забором, испугался, т.к. решил что тот вор, что ограбил музей и теперь убегает. Увидев его в следующий раз, решил было, что это сотрудник, но потом передумал: совсем не музейный вид был у этого, из-за забора. Тот, кто мелькал по ту сторону, бежал не спеша, и был скорее женского полу, т.к. задирал коленки во время бега и руками двигал из стороны в сторону, по-девчачьи, хотя роста и комплекции этот кто-то девчачий был очень внушительного. Была еще одна загадка: фигура за рабицей двигалась размашисто и медленно, но все равно скользила гораздо быстрее его, даже когда он несся изо всех сил. Да! И появлялась эта фигура всегда от стыка бетонного забора и рабицы музея и исчезала в музейном хоздворе.
Так они и бегали по разные стороны забора – он и его молчаливая спутница (он был уверен, что это она). Он даже стал с ней здороваться, но она обычно не отвечала, пару раз он услышал удары об сетку рабицы с ее стороны, но значения не придал. Однажды, пробегая с ней привычный отрезок маршрута, на него снизошло откровение:
- А ведь наш забор (он его так про себя называл «наш забор») с ее стороны упирается в кирпичную стену хоздвора музея. Может, там и есть дверца, но за стеной металлические гаражи. Там не может быть ничего, так куда же она дева….
От ужаса он споткнулся о собственную ногу и упал всем телом на дорожку, а в конце падения еще и лицом приложился, т.к. забыл выставить руки.
Особенно он приложился лбом, и вообще ударился больно и обидно. Вставал, вздыхал-чертыхался, пока не заметил, что с той стороны забора стоит его странная спутница. Жадно они друг друга разглядывали. Перед ним стояла крупная ширококостная девушка, непонятно одетая, и обутая. На голове у нее был малахай, «как у наполеоновского гренадера Старой гвардии», - подумал он. На ногах – странной формы коньки, «вот чего она так быстро, нечестно…», - опять прыснуло в голове. Одежда выглядела уж совсем несуразной.
- Да-а-а-а, - только и носилось в голове, пока он рассматривал подружку по бегу. Судя по ее взгляду и приподнятым рыжим-рыжим бровям, он тоже ее впечатлил.
- Ээээ... Побежали дальше, – сказал он ей, и сам первый рванул вперед. Она пожала левым плечом и через пару минут скрылась в заборе.
Он на одном дыхании донесся домой, даже собака его отстала. Бежал, усмехался, а в голове неслось только дурацкое «даааа…».
Дома, разглядывая битый лоб в зеркало, он корил себя: «Вот дурак, хоть бы здрасьте сказал. Познакомился, нечего сказать, Идиот, ой, идиот… ».
На следующий день, пробегая вместе этот участок, он остановился и окликнул ее, но она ровно и быстро унеслась в свою даль и исчезла.
- Ну, и ладно, – сказал он и побежал, но рванул слишком резко для себя и слишком сильно наклонил корпус вперед, да и чувствовал… В общем он опять упал. Лбом об асфальт.
Несколько дней на себя обижался, а потом снова побежал. Подбегая к заветному забору, он все шире раскрывал глаза, т.к. серая, крупная фигура в нелепом малахае могла быть только ее. Она стояла и ждала. Последние 10 метров к ней он шел – запыхался, и из гордости.
Он также остановился напротив и молча стал ее разглядывать и улыбаться. Она пошевелила рыжими бровями и швырнула какой-то комок ему через забор.
- Заподарочкиспасибо, – хихикнул он. Пока нагибался к земле и нащупывал это что-то пушистое (дело было в сумерки), она ждала.
- Что это? – спросил он вертя в руках вязаный ремешок с утолщением.
- Корка, это. Малышам надевают, чтобы лоб не били, – ответила она.
- Голос у нее смешной, детский совсем, – про себя отметил он и набрал воздуха для того, чтобы возмутиться подарку, но не успел.
- Померяй. Если что, я его переделаю, – попросила она.
Как-то тепло попросила, и он надел без разговоров. Пришлось впору.
- Вот и отлично, а теперь побежали дальше, – обрадовалась дева.
- Дурацкое название какое – «корка» - вертелось в его голове, пока бежали.
Так они и бегали.
- А вот куда ты бежишь, когда забор заканчивается, – осторожно спросил он?
- А вот как тебя зовут, например, – взяла разговор в свои руки она, но ответить он не успел.
- А впрочем, зачем нам наши повседневные имена, давай назовёмся тем, кто мы есть друг для друга. Мы бегаем с тобой вечерами меж сосновым лесом и водой, и я буду звать тебя Мерелинту, что значит Морская Птица.
- Красиво! А….? – он опять не успел ничего спросить.
- «Морская» - потому что ты бежишь с той стороны забора, где море, а «Птица» - потому что ты плохо бежишь и все время в летаешь лбом в песок.
- Ээээ… - он хотел сказать ей, что он не в песок падает, а в асфальт, потом сказать ей что-нибудь обидное, потому что он обычно не падает, а падает только из-за нее, а еще сказать, что моря никакого нет, а есть маленький городской парк, а еще он лихорадочно думал, как бы ее обозвать, но сказал только – эээээ…
- А вот где ты бегаешь, там музей и гаражи, а еще сараи, и падаю я, потому что когда тебя вижу, все время думаю, как ты там, на своей стороне в темноте не стукаешься ни обо что.
- Неее, совсем светло здесь, я только днем после учебы бегаю, перед музыкальной школой, и тебя прекрасно вижу. И вообще у меня здесь все по- другому, – выпучив глаза и улыбаясь, щебетала эта, из-за забора.
- Тут дорожка вдоль леса, по ней я бегу, дальше небольшой фрагмент забора, за которым ты бежишь, потом он к морю убегает, и ты тоже.
- Раз ты у меня ночью, и глаза у тебя такие, я тебя Совой назову, – нашелся он.
- О! Пёлля! Красивое имя.
- Так у тебя там море – задумчиво тянул новоявленый Мерелинту.
- Даа, и ты вдоль забора в него убегаешь, там еще пирс есть, с которого ты исчезай… Ой! – запнулась Пёлля, т.к. Мерелинту вдруг исчез, но через минуту появился и тяжело дышал.
- Не, с твоей стороны все тот же двор, тебя нет, а вот собака есть, еле успел, – скороговоркой, возбужденно выдавал Мерелинту.
Пёлля подошла к забору начала неумело карабкаться, но быстро спрыгнула.
- Нет, песок есть, а тебя нет.
- Забавно, – пожал плечами Мерелинту. - Мы существуем друг для друга только за забором.
- Ладно, побежали, а то мне на скрипку пора, – завершила встречу Пёлля.
- Вперед! На скрипку! – завопил Мерелинту, натянув корку на голову.
Они расстались, не прощаясь. Для нее он прыгнул с пирса в море, а для него она снова пронзила кирпичную стену гаража.
Так они и бегали.
Два года вечернего бега.
Пёлля одаривалась, значками, олимпийским мишкой и старинным квадратным фонариком, который нашел и практически восстановил заново Мерелинту.
Пёлля вышивала Мерелинту мешочки для носовых платков, закладки для книг, изящный шарф и смешную остроконечную, зимнюю шапку, которую ни в коем случае нельзя носить в школе, потому что засмеют.
Они пытались обмениваться книгами. Мерелинту принес ей «Два капитана» и книжку о жизни первобытных людей, а Пёлля принесла книжку сказок о волшебных животных и колдунах, но прочесть их не смогли.
Так они и бегали, и ходили, и разговаривали и… мало ли что можно придумать двум молодым людям по разные стороны забора.
Однажды днем, возвращаясь из библиотеки через парк, Мерелинту увидел, что невысокий забор-рабицу зелено-ржавого цвета, их забор, меняют на другой чугунный, черный, высокий. Сердце Мерелинту ёкнуло. Он тяжело дожидался вечера, огрызался на любую фразу, обращенную к нему близкими, рычал даже на дедушку, что ни в какие рамки. Дождавшись сумерков, рванул к музею. Мерелинту пробежал новый забор приставным шагом, пристально вглядываясь сквозь широкие просветы меж прутьев. В конце линии забора остался только один отсек рабицы. Рабочие пока не придумали, к чему приварить последний фрагмент чугуна, и поэтому этот клочок рабицы между новым забором и кирпичной стеной гаража еще уцелел.
Пёлля уже была там, испуганно хлопая выпуклыми совиными глазами.
- Давай пробежимся назад, – потребовал он.
Она кивнула и тут же исчезла в просвете нового ограждения.
- Иди сюда! - крикнул Мерелинту. - Не работает!
- Ну давай походим туда-сюда, – ответила Пёлля.
- Ну, давай, – пожал плечами Мерелинту, хотя был уверен, что это конец.
Они прошлись пару раз вдоль нового забора, каждый со своей стороны.
- Не работает, совсем не работает, – грустила Пёлля.
Пёлля не пошла на скрипку, а Мерелинту стоял, пока за ним не пришли родители и, ругаясь, не забрали его домой.
Забор простоял еще несколько дней и почти все это время они были вместе. Мерелинту не замечал, как на него с опаской пялятся музейные охраники и парковые уборщики и сторожа. Пёлля забросила школу и скрипку. Мерелинту все время говорил, Пёлля улыбалась, слушала и что-то вязала. Он подарил ей камандирские часы, самое дорогое, что у него было, а она просунула ему сквозь дырку рабицы платок, на котором был вышит человечек летящий с пирса в волны.
- Я? – спросил он.
- Конечно, – ответила она.
- Там, на другой стороне, мой адрес вышит, видишь?
- Вижу, но не понимаю твой язык, прости, – усмехнулся Мерелинту.
- Будет повод выучить, – ответила улыбкой Пёлля.
- Будет, – сказал он.
- Вишь как, вышила, - пытался шутить Мерелинту, чтобы никто не плакал. - А если ты переедешь, – спросил он?
- Наша семья тут уже лет 200 живет, повода уезжать не было, – пожимала левым плечом Пёлля.
- Здорово! – а наши все время туда-сюда, туда-сюда, – вздыхал Мерелинту.
- Ручки нет, и бумаги, - страдал он. – Но если наш забор удержится, я тебе обязательно свой адрес принесу, по-английски напишу.
Мерелинту написал, адрес самым красивым своим почерком на самом английском языке, аккуратно сложил листок бумаги в специально купленный на почте конверт, бежал всю дорогу к их забору, но его уже не было.
Он постоял у нового забора, упираясь в него глазами, потом скомкал конверт и положил его в карман.
Он засел дома. Родные и собака недоумевали и беспокоились. А потом нашел в кармане куртки конверт со своим адресом. Адрес вытащил, конверт разгладил и нарисовал на тетрадном листе в клеточку себя, летящего вдоль забора, и собаку, бегущую внизу. Неумело переписал на конверт с платка ее адрес, засунул туда рисунок. Обратный адрес переписал латиницей еще раз и подписал – «Мерелинту».
Через три недели пришло письмо, там было все то же, что на его рисунке, только на заборе сидела сова и вязала варежку, от варежки тянулась стрелка к летящему полному человечку. И подпись на конверте - «Пёлля».
Мерелинту захихикал, взял собаку, надел первые попавшиеся шкары (кажется, папины) и побежал. Надо рисовать ответ, а на бегу лучше думается.